Всем привет!
Участвовал в еще в одном конкурсе "Продолжи рассказ". Не могу сказать, что мне понравилось данное начало, так как мне она показалась - лубковой слезодавилкой.
Так в результате и оказалось. Выигравший рассказ оказался слезодавилкой, написанной в хорошем стиле. По чести сказать, с моим несколько саркастическим и приземленным стилем не стоило туда и суваться. Однако, работа была проделана, и хочу представить рассказ на ваше усмотрение.
Ноябри́нка сидела на крыльце, поджав босые ноги под себя и ела кукурузные снежки́, которые таяли во рту, оставляя приятное мятное послевкусие. При этом девчушка зорко глядела то вдаль, то на хмурое небо, зябко ёжась в толстый отцовский свитер. Иногда она утыкалась носом в его грубую вязку и вдыхала такой знакомый запах – свежей древесины, табака и колючей отцовской бороды. Уже заметно холодало, изо рта с выдохом вырывался пар, а с неба мелким крошевом сыпались редкие белые снежинки. Низкие тучи клубились, двигались, словно живые, и напоминали седые кустистые брови старого могильщика Якова.
Где‒то далеко за городом гремела война, донося глухие разрывы канонады и горький запах дыма, но восьмилетней девочке сейчас не было никакого дела до происходящего там. Уже третий день она ждала отца, напрягая глаза и вглядываясь в редкую опушку Серого леса, пытаясь разглядеть там хоть какое‒то движение.
Рядом, положив морду ей на колени дремал старый лохматый пес и девочка иногда машинально запускала пальцы ему под шерсть и почесывала за ухом.‒ Нойка! – раздался из дома резкий окрик мачехи. – За водой сходи, ишь расселась, сладости ешь. Ленивая, как твой отец хромоногий.
‒ Хорошо матушка! – негромко сказала девочка и отправив еще одну снежную конфетку в рот поднялась.Надев безразмерные галоши и повесив ведра на коромысло, Ноябринка отправилась к колодцу, что был за двором.
Она ходила к колодцу много раз. Вот тут тропинка заворачивала направо, потом чуть-чуть вниз мимо сарайчика – вот тебе и колодец. Обычно Ноябринка не обращала внимания на сарай. Старый, полуразрушенный, он, казалось стоял здесь всегда. Но на этот раз, тихое тиканье, доносившееся из сарая, заставило её остановиться, поставить коромысло с ведрами на землю и заглянуть внутрь. В ноздри ударил запах гнилой соломы и тиканье слышалось четче у правого дальнего угла.
Ноябринку пробрала дрожь, но в то же время любопытство заставило её узнать причину тиканья. Медленно, крадучись она приблизилась к углу. Там, небрежно заворошенный старой соломой, стоял черный сложного вида агрегат. На панели множество тумблеров и крючковатые надписи, а посередине большая красная кнопка.
Ноябринке страшно захотелось её нажать. Некоторое время она боролась с этим желанием, и даже вспотела. Но желание победило.
И тут Ноябринка испытывала странное чувство. С одной стороны она прекрасно знала, что она Ноябринка Фролова. Что она жила в небольшом поселке, где её папа Пантелей Кондратьевич работал на стройке. Свою мамочку она не помнила, но знала, что та умерла от болезни, когда Ноябринке исполнился годик и её она не помнила. Зато она хорошо знала свою мачеху Надежду Егоровну. Она была ничего, не била если что. Только вот попрекала Ноябринку и иногда говорила неприятные вещи. Но особенно Ноябринку раздражало, когда Надежда Егоровна называла папу хромым дураком. В такие моменты Ноябринка подбегала к папе и обнимала его в защиту. Разве папа виноват, что он травмировал ногу на работе и, что он не «брал взяток». Что такое взятки Ноябринка не знала, но понимала, что раз её добрый папа их не брал, то наверное это было что‒то грязное и плохое, чего не стоило приносить домой. А три дня назад папу куда‒то забрали. Не только его. На центральной площади поселка стояло много людей, играла музыка, и люди обнимались и плакали. И даже у суровой Надежды Егоровны на глазах навернулись слезы. И Ноябринка заплакала, сама не зная почему.
Да. Все это с одной стороны. А с другой...
Её звали Новембер Блум, сокращая это до Нова. Она жила в большом городе в красивом доме, в котором у неё была своя комната с розовыми стенами, множеством мягких игрушек и кукол, и столом, где она делала уроки. Папа, казалось, был её папой, но звали его Вильям. На чисто выбритом лице часто бродило озабоченность и от него пахло дорогим одеколоном. Работал он агентом по недвижимости и ездил на красивой серебряной машине. Жену его звали Хопе. По сути, она тоже напоминала мачеху, только выглядела более холеной, носила модную одежду, которой у неё было целая комната. Хопе не готовила, а заказывала пищу из ресторанов, и отвозила Ноябринку в школу на еще одной и тоже очень красивой красной машине.
И, странным образом, они все общались на другом языке. В нем не только слова были другими, но и фразы складывались по какому‒то странному порядку. Однако в обход собственного понимания о том, как она это делала, Ноябринка могла свободно на нем говорить.
В этой новой реальности Ноябринка тоже училась в школе. И здесь у неё была подруга по имени Шакира Робинсон. Девочки делились секретами, вместе на переменах бегали и играли, и ели ланч в школьной столовой.
В школе все вроде было нормально. Те же уроки, учителя, домашние задания. Только некоторые вещи отличались. Например, Ноябринка не могла взять в толк, почему учительница заставляла её и других детей с белым цветом кожи как у неё, писать извинительные письма чернокожим детям. Кстати так они и познакомились с Шакирой. Ноябринка написала ей письмо, где извинялась за свой врожденный «расизм», слово, значение которого она плохо понимала. Читая такие письма Шакира от души смеялась низким гортанным смехом.
Учителя также настойчиво выясняли, если девочки внутри чувствовали себя мальчиками и наоборот. Они много говорили о том, что школа поможет таким детям сделать операцию по смену пола, и что такая смена пола – это очень хорошо и прогрессивно.
Ноябринка не могла понять зачем нужно было мальчикам превращаться в девочек и наоборот, вместо того, чтобы оставить всё как есть? Сама того не зная, она вторила словам известного поэта: «Так природа захотела. Почему ‒ не наше дело. От чего ‒ не нам судить?»
А недавно произошел случай, который выбивался даже из обычного налета непонятности происходящего.
В классе у Ноябринки был мальчик. Он приходил в класс, привязав к голове рога оленя. На уроках он не говорил, а только мычал, и если что, налетал на других учеников стараясь ударить их рогами или поворачивался к ним спиной и старался лягнуть.
С ним остерегались связываться даже ребята постарше. И один раз Ноябринке суждено было узнать почему. В этот день мальчик на неё наскочил.
‒ Дурак, что-ли? Не трогай меня! Больно!
‒ МММММ, – продолжал мычать мальчишка, наклоняя голову вперед, пытаясь опять зацепить Ноябринку рогами.
Увернувшись от него, девочка подбежала к учительнице.
‒ Миссис Олдридж, вот тот – она указала пальцем на правонарушителя,‒ ко мне пристает. Мычит все время и пытается ткнуть меня рогами. Псих ненормальный!
‒ Миссис Олдридж взяла её за руку, посмотрела в глаза строгим взглядом и сказала:
‒ Нова, агрессия – это, конечно, нехорошо. Насилие недопустимо. Но и ты должна проявлять больше понимания и терпимости. Олень – это самоидентификация этого ученика. И мы уважаем диверсификацию и самоидентификацию, какой бы она не была. Нельзя предполагать, что такое поведение агрессивно. Ты должна попытаться понять, что у него происходит внутри и принять это поведение. Возможно, что олени так выражают свое дружелюбие.
Но Ноябринка не понимала. Больше того, её понимание происходящего медленно сползало куда-то в сторону, в то же время как мысли об этом были навязчивыми, как вид подкожного жира на животе.
И поговорить об этом было не с кем: ни с папой, ни с Шакирой, ни, тем более с Хопе. Ноябринка инстинктивно понимала, что говорить о таких в��щах неудобно. А если и говорить то только как Миссис Олдридж ‒ в хвалебном тоне, как о чем-то желаемом и хорошем.
И она чувствовала горечь и острую тоску. По чему? Она сама не знала. По неуловимым, нематериальным вещами. Она скучала по тому, как все было до того как она нажала красную кнопку: по серому холодному небу, по запаху папиного свитера, по порслевкусию кукурузных снежков, и даже по густым бровям могильщика Якова.
137.343 SRY