Рассказ "Она"

Всем привет! Поучаствовал еще в одном конкурсе. Здесь давалось название и отрывок текста, котороый нужно было дословно включить в свой рассказ. Получилось вот что.

Она

 

Два приятеля Юрка Каблуков и Генка Дерханов сидели в библиотеке и готовились к экзамену по истории средних веков. Они специально сели в части библиотеки, посвящённой исторической литературе. Время от времени они доставали то одну, то другую книгу с полки и прочитывали отрывки на которые ссылались лекции их профессора. Они зубрили уже часа три, так что мозга стала заходить за мозгу, и им хотелось отвлечься.

На стене рядом с их столом висело большое изображение крестоносца в полном доспехе и с мечом в руке. Повернув голову к Юрке, Генка сказал:

– Вот смотрю я на это изображение и думаю, что при всей грубости, темности и жестокости того времени, рыцари всё же имели что-то, чего у нас в обществе больше нет.

– Чего?

– У них было понятие рыцарской чести.

– Чести? По моему все это ерунда. В глубине души, люди какие были, такие и остались.

– Ну а как же все эти рыцарские романы, Дон Кихот, и так далее, Не с неба же это все взяли. Помнишь Айвенго? Там есть такая сцена, когда рыцарь хотел трахнуть девку, но она взяла с него слово, и он не смог его нарушить.

– Смутно помню. Давно читал, когда мне было лет одиннадцать.

– А я как раз недавно перечитывал, после просмотра английского фильма. Там как раз Оливия Хасси снималась. Та самая, которая играла Джульетту. А в фильме Айвенго, она играет еврейку, которую рыцарь хочет трахнуть.

– Помню. Классная телка. Я бы сам её трахнул.

– Ну, да. Мечты, мечты – где ваша сладость? Так вот, там в книге, есть такая сцена.

Подожди, сейчас найду. Генка встал со стола, походил между рядами книг, вытащил одну и некоторое время перелистывал страницы.

– А, вот она! На сорок первой странице, – он подал Юрке книгу.

Тот быстро пробежал глазами следующий текст.

С этими словами она распахнула решетчатое окно, выходившее на верхнюю площадку башни, вспрыгнула на парапет и остановилась на самом краю, над бездной. Не ожидая такого отчаянного поступка, ибо до этой минуты Ревекка стояла неподвижно, Буагильбер не успел ни задержать, ни остановить ее. Он попытался броситься к ней, но она воскликнула:

– Оставайся на месте, гордый рыцарь, или подойди, если хочешь! Но один шаг вперед – и я брошусь вниз. Мое тело разобьется о камни этого двора, прежде чем я стану жертвой твоих грубых страстей. Говоря это, она подняла к нему свои сжатые руки, словно молилась о помиловании души своей перед роковым прыжком. Храмовник заколебался. Его решительность, никогда не отступавшая ни перед чьей скорбью и не ведавшая жалости, сменилась восхищением перед ее твердостью.

– Сойди, – сказал он, – сойди вниз, безумная девушка. Клянусь землей, морем и небесами, я не нанесу тебе никакой обиды!

– Я тебе не верю, храмовник, – сказала Ревекка, – ты научил меня ценить по достоинству добродетели твоего ордена. В ближайшей исповедальне тебе могут отпустить и это клятвопреступление – ведь оно касается чести только презренной еврейской девушки.

– Ты несправедлива ко мне! – воскликнул храмовник с горячностью. – Клянусь тебе именем, которое ношу, крестом на груди, мечом, дворянским гербом моих предков! Клянусь, что я не оскорблю тебя! Если не для себя, то хоть ради отца твоего сойди вниз. Я буду ему другом, а здесь, в этом замке, ему нужен могущественный защитник.

– Увы, – сказала Ревекка, – это я знаю. Но можно ли на тебя положиться?

– Пускай мой щит перевернут вверх ногами, пускай публично опозорят мое имя, – сказал Бриан де Буагильбер, – если я подам тебе повод на меня жаловаться. Я преступал многие законы, нарушал заповеди, но своему слову не изменял никогда.

– Ну хорошо, я тебе верю, – сказала Ревекка, спрыгнув с парапета и остановившись у одной из амбразур, или machicolles, как они назывались в ту пору.

– Тут я и буду стоять, – продолжала она, – а ты оставайся там, где стоишь. Но если ты сделаешь хоть один шаг ко мне, ты увидишь, что еврейка скорее поручит свою душу богу, чем свою честь – храмовнику.

– Ну? – спросил Генка.

– По моему – романтический бред. Ведь Скотт был романтиком. В те времена так принято было писать, вот он и писал. Все уверения этого товарища, как его там – Юрка опять скользнул взглядом по тексту, выискивая имя рыцаря, – де Буагильбера, не надежны. Я бы ему пальца в рот не положил. То есть, если бы он дал эту клятву в присутствии других членов ордена, или, ну в общем, в присутствии каких-либо значимых людей, то может быть. А так, клятва, данная какой-то там еврейке – Юрка повертел кистью руки в пренебрежительном жесте и прищурился. – Я бы сказал так. Как только она опять попалась бы в руки этому де Буагильберу, он бы её трахнул. И после этого еще бы прирезал, чтобы не болтала. Так что на месте Скотта, я описал бы эту сцену по другому.

– Как?

– Ну, чтобы было тоже романтично, – Юрка выпятил губу и покачал головой, – но чтобы было и реалистично тоже. Чтобы девушка могла наверняка он него отделаться.

– Да уж прямо. Написал один такой.

– Да это как два пальца об асфальт.

Юрка достал лист бумаги, немного подумал и начал писать. Пока тот писал, Генка повернулся к картине рыцаря и заметил.

– А ты знаешь, латы на этом рыцаре подобраны из разных столетий. Шлем двенадцатого века, а вот наколенники, по крайней мере, четырнадцатого.

– Что? – переспросил Юрка, уткнувшийся в свой лист.

– Да, ничего. Закончил?

– Вот, пожалуйста, — сказал он передавая лист бумаги Генке.

Тот медленно прочел вслух с выражением.

– Ты будешь моя или ничья! – прокричал он сквозь шум ветра, крепко держа в объятиях красивую женщину и балансируя на краю самой высокой башни замка. Она ощутила, как острие меча больно кольнуло кожу на шее, ранка засаднила и горячая струйка крови побежала вниз, минуя ключицу.

Но тут крепкий хват рыцаря начал слабеть. Вначале он выронил ставший непомерно тяжелым меч и тот, сверкая на солнце, полетел с башни вниз. Затем и сам мужчина разомкнул руки и начал заваливаться на подгибающихся ногах. Силы покидали его. Какой-то миг он замер на краю башни с удивлением вглядываясь в лицо молодой женщины, которую любил больше всего на свете.

– Ты-ы…, - прошипел он и нелепо раскинув руки полетел вслед за своим мечом, навстречу острым скалам.

– Я..Д! – улыбнулась она ему вслед и проведя пальцами по ранке на шее слизала с них кровь.

Генка ухмыльнулся.

– Чего?

– Кто она, вообще эта женщина у тебя?

– В каком смысле?

– Ну кто она, – знатная дама или так, служанка, куртизанка? По твоему отрывку это трудно понять. И как они очутились на башне замка? Понимаешь, – то что ты написал – не из того времени. Это в наше время женщинам открыты все возможности. Они работают, занимают ответственные посты, и так далее. А тогда, – Генка повернул голову к изображению рыцаря, и отрицательно покачал головой. – И еще... Ты не подумал, на что ты обрек бедную девушку после этого убийства. Ведь она в замке, наполненном слугами и товарищами этого рыцаря. Будь она еще высокородной леди, то может быть она что-то и смогла бы сделать, как-то оправдаться. А так, обыкновенная еврейка. С одной стороны Де Буагильбер был её потенциальным насильником. Но с другой, он был её защитником, ведь для все остальных людей в замке – Ревекка была его добычей. А теперь, когда она оставалась без этой защиты, любой другой рыцарь в этом замке, да что там рыцарь, любой слуга мог её изнасиловать или убить. Это уж как тебе угодно. Так что как видишь, Скотт не так уж и прост. Он, пожалуй, выбрал для Ревекки единственно возможный путь спасения.

– Ну, знаешь. Я не обязан все расписывать. Как она потом спасется - это уже читатель сам должен додумать.

– Нда. Вот поэтому ты Юрий Каблуков, а он Вальтер Скотт.

– Я как Хемингуэй пишу. Только маленькая часть айсберга над водой.

– Эк куда загнул, Хемингуэй. Хэм совсем другое имел в виду, когда говорил об айсберге. То, что ты написал – это совсем не Хемингуэй, и уже точно не Скотт.