У Лили был, что называется, «интеллигентский набор»: высокое давление, ишемическая болезнь сердца и диабет. У неё также были раны на обеих голенях от диализа почек три раза в неделю – почки отказывались работать из-за высокого давления.
А потом пришла та роковая ночь (зовите это храбростью или как угодно), когда Лили совершила ночную вылазку за водой из своей комнаты в кухню без ходунка – такие объяснения дал врачам скорой помощи её сын Джеймс, когда позднее в эту бессонную ночь заполнял бумажки в больнице. Падение, произошедшее в результате этого похода, привело к черепно-мозговой травме и тройному перелому бедра.
Так что Лили была полностью лежачей больной, когда, к её раздражению, внезапно начала играть музыка.
Вернувшись домой вечером, Джеймс застал вопросительное выражение на лице Пегги, сиделки его матери:
– Господин Джеймс, то пианино, что стоит в комнате вашей мамы – она когда-нибудь играла на нём?
– Пианино? – Джеймс растерянно почесал голову. – Нет… нет… этот инструмент – реликвия семьи моей жены. Мама никогда не играла на этом инструменте, да и не умеет играть. Почему вы спрашиваете?
– Как вам сказать… Сегодня, когда я принесла ей обед, она была в страшном возбуждении и всё говорила, что ей нужно подойти к пианино и сыграть.
– Хм… Очень странно.
Покачивая головой, Джеймс зашёл в комнату матери, поприветствовал её, присел на край постели, наклонился, чтобы смахнуть прядку седых волос со лба Лили и спросил без видимого интереса:
– Что за разговоры про пианино? Ты что, хочешь поиграть?
– Это надо закончить. Я должна это закончить.
– Закончить что?
– Ну это, это, – она посмотрела на него с раздражением. – Это…
– Прелюдию, песню, сонату? – Джеймс пытался ей помочь.
Никак не вспомнить слово… лицо Лили как бы опало – и она, откинувшись на подушку, устало отмахнулась рукой, ни от кого в особенности.
– Да, да одно из этих.
– Может, ты хочешь послушать музыку? Хочешь? – Джеймс старался прозвучать жизнерадостно.
– Нет не хочу! И так целый день слушаю. Я хочу перестать! Боже мой, да оставьте вы все меня в покое, дайте полежать спокойно! – она отвернула от Джеймса лицо и уставилась в окно.
Джеймс переглянулся с Пегги, чьё выражение лица казалось зеркальным отражением его мыслей:
«Как ужасны последствия диализа на мозге пожилого человека!»
– Ну хорошо, мама, отдыхай, – он поднялся и пошёл по направлению к двери.
Вдруг Лили приподнялась на локте.
– Вот оно, опять, опять!
Джеймс остановился.
– Что опять, мама?
– Музыка эта опять! Слушай! Тра-ла-ла-ла… ла-ла-ла… ла-ла-ла-ла… ла-ла-ла-ла… – она махала пальцем, как дирижёр, шипя и хрустя связками.
Наклонясь ближе к матери, Джеймс прислушался и… действительно, услышал очень слабые отзвуки. У кого-то из соседей по жилому блоку, насколько он мог судить, играли бетховенскую «К Элизе».
Тут-то Джеймс понял, как он ошибался насчёт матери. При всей немощи и болячках, остаток её жизненных сил обратился в слух – основной канал, продолжавший связывать её с внешним миром, который Лили медленно покидала.
Внезапно у Джеймса появилась идея. Жестом показав сиделке, что скоро вернётся, он вышел из комнаты матери, прошёл через весь дом на улицу, иногда останавливаясь, чтобы различить, откуда исходили звуки пианино. Он пошёл направо, и через несколько домов звенящие звуки стали слышны гораздо сильнее. Без сомнений, кто-то внутри дома играл «К Элизе». Играл плохо – начинал и прерывался, опять начинал и опять прерывался, всегда останавливаясь на том же месте: там, где медленная меланхоличная мелодия сменялась встревоженной пульсацией.
Джеймс постоял немного перед дверью, прослушав три начала и три внезапных обрыва мелодии. Наконец, уже сам испытав некоторое раздражение, он подошёл к двери и позвонил. Услышал, как музыка внутри внезапно прервалась, после чего прозвучал приближающийся женский голос:
– Нет, Миллисент, не останавливайся, даже если это твоя мама. Ты должна играть ещё десять минут. Помни – чтобы попасть в Карнеги Холл, нужно заниматься, заниматься и ещё раз заниматься!
– Я очень извиняюсь, – Джеймс обратился к нетерпеливо открывшей дверь пожилой женщине. – Понимаю, это может показаться странным, но могу ли я попросить вас о маленьком одолжении?
Джеймс поспешил домой с приклеенной улыбкой. Дома мать по-прежнему была раздражена и требовала «закончить» мелодию.
– Разумеется, мама, – Джеймс усмехнулся. – Надо только чуть-чуть подождать – и мы закончим. Вот увидишь.
В этот момент в дверь позвонили, Джеймс пошёл открывать. Вскоре он вернулся в комнату матери с пожилой женщиной – той, с которой познакомился раньше. Она больше не выглядела нетерпеливой, а широко улыбалась, неся под мышкой стопку нотных листов.
– Огромное спасибо, что вы пришли, миссис Брукс! Я знаю, как вы заняты – и ваш приход так много значит! Пожалуйста, скажите пару слов моей маме, её зовут Лили… а вот там… – Джеймс жестом показал на старое, стоящее в глубине комнаты пианино. – Наша фамильная ценность.
– Привет Лили! – миссис Брукс быстро прошла мимо Лили, помахав ей рукой – и уселась за пианино.
Джеймс повернулся к матери, которая вмялась как можно сильнее в подушку, глядя на непрошенную гостью с очевидной подозрительностью.
– Мама, это миссис Брукс. Она поможет тебе закончить.
– Да, Лили, – миссис Брукс, усевшись за пианино, расположила на нём свою стопку нот. – Я слышала, вы любите Бетховена. К счастью, я тоже. И я подумала – как бы было здорово, если бы мы сыграли Бетховена вместе!
С этими словами она приподняла деревянную крышку, положила ноги на педали, растянула несколько раз пальцы и, опустив их осторожно на клавиши, сощурившись на стоящие перед ней ноты, начала играть.
Пианино было старым и задрипанным, нуждалось в настройке. Если прислушаться, то можно было заметить, что пара струн на нём сломаны. Но она-таки сыграла!
Это была точно «К Элизе», вдруг возникшая посреди комнаты. И столь же внезапно – все, кто был в доме, потянулись в бабушкину комнату. Бет, жена Джеймса, их дети – Дженнифер и Бёрт… всех заманила живая музыка, оторвав от телевизора, телефонов и компьютеров. Даже сиделка Пегги, захваченная на пути домой после оконченной смены, вернулась и прислонилась к дверному косяку, прикрыв глаза и улыбаясь.
Пришёл тот момент, когда обычно музыка прерывалась. Лили, глядя по-прежнему исподлобья, подозрительно в спину гостьи, вдруг приподнялась на локте и застыла, напрягшись, выжидая…
Но в этот раз ожидаемой остановки не случилось. Сейчас переход от мягкой и грустной плавности к вихрю воодушевления, а затем – обратно произошёл так, как он и должен был произойти. После того, как миссис Брукс доиграла последние ноты, Лили сделала лёгкий вдох, откинулась на подушку и с улыбкой зарыла глаза.
Через несколько секунд после того, как смолкли отзвуки последних аккордов «К Элизе», комната наполнилась тихим, равномерным храпом удовлетворённой Лили. В умиротворённой, обволакивающей храп тишине, все собравшиеся в комнате обменялись улыбкой – лёгкой, как первые звуки «К Элизе».
Благодарю. Хороший рассказ.
Спасибо!